Андрей Гордасевич

Пересечения
29.01.2014 – 13.02.2014, Галерея "Триумф"

В любом городе постоянно происходят встречи. Часто мы говорим об этих встречах: «Мы пересеклись». Мы пересекаемся со знакомыми и незнакомыми людьми, и пересечения бывают случайные и запланированные. В любом пересечении важна его особая интонация. Из отдельных интонаций складывается общее ощущение города. В Санкт-Петербурге меня не отпускало еще одно пересечение – настоящего и прошедшего времени. Мне стало интересно рассказать о моих встречах в сегодняшнем городе, подмешав в рассказ фрагменты прошлого. В рассказе применена визуальная хронология. Это означает, что последовательность картинок определяется визуальными предпочтениями автора, а не временем съемки. В документальных целях дата и точное время съемки указаны для каждой фотографии. Все имена и истории – настоящие. Всякое сходство с вымыслом – непреднамеренно.

Андрей Гордасевич 

В ЗЕЛЕНОВАТОЙ МУТИ
Петербургская дистопия Андрея Гордасевича
Михаил Сидлин

Мне страшно стало оставаться одному,
и целых три дня я бродил по городу в глубокой тоске,
решительно не понимая, что со мной делается.
Федор Достоевский. Белые ночи 

Невский проспект обладает разительным свойством:
он состоит из пространства для циркуляции публики.
Андрей Белый. Петербург 

Эх! Кабы ночь настоящая, вечная ночь поскорее!
Алексей Апухтин. Мухи

     Белые ночи – особое состояние души, для которой нет ни спасения, ни благодати. Потому что она навсегда заключена в это межеумочное, промежуточное ни-ночи-ни-дня пространство и обречена вечно странствовать, не достигая ни рая, ни ада. Белые ночи придают Питеру его особый характер.

Этот небольшой альбом посвящен бывшей нашей столице. А что делает ее городом? «Петербургский проспект» – прямая линия, проведенная Петром по карте из ниоткуда в никуда, вокруг которой вьются ночными мотыльками удивительные и странные персонажи. «Люди белых ночей» – рабочее название новой серии Андрея Гордасевича, которая впоследствии стала книгой «Пересечения». Невский и окрестности – главное место его съемок.

Белые ночи создают внутренний мир «удивительной тоски». Специфическая рассеянность глубоких, но неопределенных дум. Бледный юноша со взором потухшим, который валяется на траве где-то в полумраке около Дворцового моста. Уральский панк, который умеет спать, не смывая ирокеза. Идентичности-маски, которые призваны скрыть тревогу, ставшую психической доминантой.

Невский придает этой тревоге ее динамическое измерение. Вроде бы движение, но бесцельное и беспорядочное, как только к нему приглядишься. Отчетливые реперные точки – Аничков мост, Гостиный двор, канал Грибоедова, – кажется, должны успокоить ум, требующий ясности и равномерности. Но присмотришься, а на тебя из-под багряного убора провалами черных незрячих глаз смотрит старуха, пахнущая мглой. Баба-Яга, которая пирожки с человечинкой предлагает под видом сочников с творогом. Попробуешь – и нет тебя.

     Мокрый, скользкий, пятиэтажный, он творит внешнее пространство города, этот Невский. Азиатский хаос, ограниченный для видимости европейской «планомерностью и симметрией». Гордасевич находит фотографическое выражение его сырому ритму: дрожащая камера, долгая выдержка, мутные пятна красок и прерывистые зигзаги света. Голодные духи, поднимающиеся из «зеленоватой мути». Ведь Петербург – это картезианская геометрия, нанесенная на финское болото. Герои Гордасевича живут в удивительном времени, в котором и прошлое никогда не уходит, и будущее никогда не наступает. Это люди, которые до сих пор переживают пушкинскую дуэль как личную трагедию и гладят зарубку на мосту, с которого бросилась бедная Лиза. Неслучайно Митя Шагин несколько лет назад заявил, что Николя Фламель жил, жив и будет жить в Питере. А где же еще на земле есть место для алхимика, который не может умереть?

Быть может, Казимир Леонидович – это Николя Фламель? И продает он у «Гостинки» не макулатуру, а свою «Книгу иероглифических фигур»? А может, Николя Фламель – это богатырь Виктор с головой священного тура, выгравированной на груди? И не прутья он гнет, а исследует силу металлов? Их резко очерченные лица проступают из размытой жижи и теплой лихорадки гнилого воздуха.

«Сомнамбулизм» – хоть имя дико, но нам ласкает слух оно. Много лет назад Олеся Туркина и Виктор Мазин определили «сомнамбулизм» как основную черту питерской ситуации после крушения советского порядка*. Этот пато-социальный диагноз верен. Но я бы его и развил, и углубил. Регресс к архаическим структурам как защитная реакция на стресс стал питерской нормой давным-давно, еще после Великой Октябрьской. И закрепился в памяти поколений. Болезнь только прогрессирует.

Мы до сих пор все сравниваем с 1913 годом. Эта мнимая точка отсчета создает зыбкую уверенность в том, что вот было же время, когда и гимназистки были румяные, и священники – белые, и закаты – пурпурные, а невозможное было возможно. Это воображаемое время белогвардейского романса открывает ключ к фантомной идентичности, имя которой – петербуржцы. Графические помарки мифической эпохи видны на полях этого тома.

Белые ночи – вертикаль безвременья. Невский – горизонталь безместности. «Пересечения» возникают в месте их встречи. Новая книга Андрея Гордасевича – это авторский график того космоса, в котором невозможно проложить отчетливые координаты.

* Olesia Turkhina & Viktor Mazin. The New Dis-order Summarized in St. Petersburg.
In: Post-Soviet Art and Architecture. Ed. by Alexey Yurasovsky and Sophie Ovenden.
London, Academy Editions, 1994, p. 81.