Леонид Ротарь

КОНЕЦСВЕТА
16.11.2012 – 28.11.2012, Галерея "Триумф"

Знаки пустоты

Выставка «Конец света» этапная для Леонида Ротаря. В ней соединены работы из его больших серий за последний десяток лет. Это, однако, не ретроспектива, поскольку большинство работ созданы заново. Пятидесятилетний Ротарь еще слишком молод для настоящей ретроспективы, но как состоявшийся художник, смело игнорирующий конъюнктуру нулевых годов, может позволить себе обобщающий взгляд на собственный опыт. И новая выставка выявляет общий знаменатель его прошлых проектов с нарочито незавершенными названиями: выжимка из серий «Земля и небо», «До завтра», «Не молчи», «Звездопад» складывается в эсхатологическую галерею магического реализма, архетипическую картину мира на грани исчезновения.

Из серии в серию кочуют образы Ротаря: каменистый ландшафт, огромная луна, мальчик в военизированной форме. Из нескольких этих элементов, всегда располагающихся на среднем плане, строится космос живописи Леонида Ротаря, герметичный и нонконформистский по отношению к текущей практике русского искусства. Этот мальчик — сын художника, служащий ему моделью, и символизм лапидарной образности Ротаря еще раз подчеркивается портретным сходством персонажей разных картин.

Образ нередко становится знаком. Знаки Леонида Ротаря группируются в условное пространство, которому тесны рамки картины. Фокус внимания всегда на неглубоком среднем плане. Задний план уходит в бесконечность, в которой нет перспективы, нет пространства. А первый план, уходя за нижний край картины, располагается непосредственно перед зрителем. Это бездна, на краю которой разворачивается условный сюжет. Мы смотрим на него немного снизу, как полагается смотреть на статую архетипического героя. Архетипический мальчик Ротаря — свидетель уничтожения мира, в его фигуре индивидуализированное переживание вновь становится всеобщим.

Сам предметный мир у Ротаря будто выключен, как свет в покинутом доме. Наиболее тщательно выписаны складки и стежки на одежде мальчика, выщербины каменнного креста. В защитных очках отражается огонь падающей звезды и это, пожалуй, самый живой элемент всего выставочного проекта. Встреча последней звезды, любование красной луной, мальчик, тянущий веревку из бездны, — монументальны и неподвижны. Языческая сила тел — обманчива, глаза наполнены невозможным последним лунным светом. Форма покинута душой, которой светит свет нетварный.

План, на котором располагаются герои, очень узок. Это мостик между отсутствием пространства позади и бездной перед ними. Сия узкая перемычка — все, что осталось от мира. Когда она истончится и исчезнет, форм уже не будет. Живопись Леонида Ротаря есть остановленное мгновение переправы из бытия в небытие. Дальше этого последнего на земле шага пытался заглянуть в последнем романе Юрий Мамлеев. «После конца» номинирован на премию «Нос», но, к сожалению, его нельзя отнести к удачам заслуженного автора. Леонид Ротарь не заглядывает дальше конца света. Возможно, поэтому его визуальный универсум так устойчив.

Леонид Ротарь воплощает демиургический тип художника, создающего эстетическую вселенную, которая, в отличие от специфического для каждого художника комплекса приемов, базируется на этической концепции.

Этика Ротаря — этика упадка, истончения реальности. Оттого-то ландшафт в его живописи — каменистая горная почва, почти лунный пейзаж. Он пуст, плоды земные иссохли, самого воздуха нет в картинах Ротаря, которые он, побеждая сюрреализм, пишет как бы с натуры. Магический реализм этой живописи сложен из скудного, ограниченного словаря форм, но собственным телом у Леонида Ротаря наделен цвет, который превалирует над формой. Агрессивный кадмий падающей звезды и нечеловеческий, отсутствующий в природе лунный цвет Ротарь материализует в тела нового мира, вспышкой прекрасного отчаяния на миг возникшего на грани конца.

Это декадентский космос у последней черты распада форм. Скудный мир образов Ротаря даже не символичен. Плоское светило не эманирует свет на бесцветные лунные пейзажи — они лишь пустые знаки, отметины бытия, которое ушло и не вернется. С символа сорван покров тайн и мистических завихрений, которые достались декадентам девятисотых годов от алхимиков и сновидцев допромышленной Европы. Бессильное любование фантазийными архетипами окрасило fin de ciècle в унылые тона упадка и было сметено реальным архетипом, который оказался витальным, воинственным и неграмотным хамом. Почва ему была прилежно расчищена. Этот надлом декадентства, ключевая его точка, в которой совершается преображение эстетики упадка в этику варварской воли и культ силы, легко можно видеть в текстах Гиппиус, Чехова, Юнгера, работах Чюрлёниса, Врубеля... Декадентство же Ротаря безвозвратно, его космос заключен в точке без координат, в «никогда и нигде» конца света.

Эсхатологический миф Ротаря завершен и внеисторичен. В нем нет ни богов, ни демонов, ни героев — лишь абстрактная человеческая фигура при последнем восходе мертвой планеты.

Арсений Штейнер